Хариус на кокосовом молоке
Сумерки над Бирюзовой Веной ложились густо и быстро, как остывающий дёготь на свежий таёжный спил.
Рыбу принесли через двадцать минут после того, как за трехметровым кремниевым стеклом купола «Уч-Сумер» окончательно погасла узкая алая жила заката. Двухкамерный купольный сплав с глухим оптоволоконным напылением держал осаду: снаружи в него безуспешно тыкались чужие лидары, инфракрасные сканеры и тепловые головки наведения. Внутри же лаборатория удерживала ровные, барские двадцать два градуса. В воздухе стоял сухой, дорогой аромат высушенного можжевельника и горячего тикового дерева, из которого выстелили неколеблющийся настил.
За стеклом, в пяти метрах от края террасы, Бирюзовая Вена ломала обледеневшие валуны, с ревом швыряя на береговую гальку ледяную крошку и белый речной пенный шлам. Там, на улице, термометр показывал минус тридцать четыре, но у Армана Альбертовича Ольшанского под босыми ногами приятно поскрипывала палуба, нагретая подземным геотермальным насосом.
Официант — молчаливый уроженец Белодолинска с плоским, выцветшим лицом. Служба протокола Синдиката ценила в таких единственное качество: способность стираться из памяти через секунду после того, как фарфор касался стола, — бесшумно поставил на столик из мореного кедра глубокую фарфоровую пиалу.
— Хариус утреннего вылова, Арман Альбертович, — официант говорил тихим, поставленным шёпотом, не поднимая глаз. — Сварили на кокосовом молоке с добавлением лемонграсса, дикого чабреца и капли кунжутного масла. Шеф спрашивает, подавать ли травяной сбор сразу или после десерта?
— Сразу, — Ольшанский не повернул головы. Он смотрел, как на том берегу реки, в глубокой тени вековых кедров, гаснет последний темный отблеск дня. — И передай шефу, что кокосовое молоко в следующий раз нужно брать менее жирное. Это четырнадцатипроцентное. Я же просил девять. У меня от высокой жирности к вечеру тяжесть.
— Понял. Передам.
Официант сделал шаг назад, вступил на беззвучный ковер из стриженой шерсти и растворился за матовой перегородкой, скрывавшей служебный вход в подземный технологический коридор. Купол снова наполнился тишиной. Только климат-контроль гонял по кругу очищенный воздух с привкусом озона.
Ольшанский опустил тяжелую серебряную ложку в густой белесый бульон. На поверхности плавали тонкие зеленые перья дикого лука и розоватые ломтики свежей рыбы. Выглядело это безупречно, стерильно и абсолютно чужеродно.
Хариус — рыба быстрая, дикая, ледяная, привыкшая ломать чешуей талую воду Алты-Кряжа. Поймать его в Бирюзовой Вене, где поток сбивает с ног взрослого изюбря, а потом сварить в кокосовом молоке, доставленном спецбортом через Белодолинск. Географию переваривали в соусах. Заворачивали в безымянный серый кашемир. Подавали на стол по цене годовой дотации нижне-аильского низового округа. Так здесь укрощали землю: не давали ей права на собственную природу.
Арман Альбертович сделал один осторожный глоток. Бульон обжег нёбо, отозвавшись знакомой тупой болью в эпигастрии.
Желудок Ольшанского сгорел еще пять лет назад — на закрытых тендерах Первого Контура, где девелоперы и генералы со слюной у рта делили инфраструктурные частоты и литиевые лицензии. С тех пор он ел только то, что прошло двойную термическую обработку. Но фантомная, ноющая кислая волна не уходила. Она напоминала ему, где он находится и чего стоит каждый миллиметр его текущего положения.
Ольшанский поднялся из глубокого кресла, подошел к стеклу и прикоснулся к нему лбом. Стекло было едва прохладным, с идеальной, вымораживающей оптической прозрачностью.
За этим окном простирался Алты-Кряж. Три тысячи квадратных километров дикого гранита, таежного валежника, древних ледников и абсолютно непокорного воздуха. По юридическим документам, которые лежали у него в кожаном портфеле на диване, две трети этой территории теперь входили в особый инвестиционный периметр Синдиката. В его личный периметр. Три года жизни, три закрытых транша через офшорные структуры и два нервных срыва ушли на то, чтобы продавить проект «Заповедный Резорт» через правительственные комиссии Столичного Вектора.
Он лично доказывал с трибун, что высшей номенклатуре Контура необходим изолированный анклав «нейрорегенерации и восстановления истощенного кадрового ресурса». Он лично утрясал вопросы с Семёном Петровичем Тучевым — заправляющим силовиком и «турбо-патриотом», который на трибунах ронял скупую слезу о спасении родных лесов, а вечером за переведенный на внешний офшорный счет откат подписывал разрешения на сплошную вырубку заповедного кедровника. Ольшанский лично утверждал слайды презентаций, где изящные стеклянные полусферы аккуратно вписывались в таежный ландшафт, не нарушая, как утверждалось в проплаченных отчетах экологов, «экологического суверенитета».
На самом деле Ольшанскому было глубоко плевать на экологический суверенитет. Ему нужен был этот край по иной, куда более мрачной и выгодной причине.
В Первом Контуре, в пределах кольцевых эстакад и стеклянных башен Центрального Гнезда, дышать стало нечем. Там не осталось ни одного квадратного метра, где человек с деньгами и статусом мог бы остаться наедине с собой. Там биометрический паноптикум, который они сами же и финансировали последние пятнадцать лет, наконец сформировался в идеальный, непроницаемый саркофаг. В столице каждый платеж, каждый телефонный вызов, каждый микростресс, зафиксированный умными часами на запястье, мгновенно подтягивался в аналитические алгоритмы контроля отклика. Чиновники высшего звена и ИТ-олигархи жили в состоянии непрерывной, леденящей паранойи: споткнуться, упасть в рейтинге лояльности и мгновенно вылететь из системы питания.
И тогда они ринулись сюда. На Кряж.
Они прилетали спецбортами и правительственными вертолетами — измотанные, с серой от нехватки кислорода кожей и выжженными сетчатками. Они отдавали по полтора миллиона рублей за ночь в этих изолированных капсулах, с трепетом сдавали свои зашифрованные смартфоны в бронированные сейфы на ресепшене и пытались провалиться в тишину. Им требовалось «заземление». Естественное желание почувствовать себя живыми людьми из плоти и крови, а не просто цифровыми функциями с правом подписи.
Однако, вырвавшись из столицы, они оказались неспособны избавиться от своей привычки подчинять. Паразитическая природа не умеет просто созерцать лес. Приезжая за чистым воздухом, богачи немедленно начинали обносить его привычной инфраструктурой контроля.
Вдоль русла Бирюзовой Вены вырастали сотовые вышки, тщательно замаскированные пластиковой корой под вековые сосны. Вдоль кедровых волоков служба безопасности Синдиката натягивала незаметную нить лазерного периметра. Местных охотников и пастухов, чьи роды жили в этих логах столетиями, без шума и лишних бумаг отодвигали за дальний хребет, чтобы их угрюмые, выветренные лица не портили эстетику вида из панорамных окон столичным випам.
Ольшанский вернулся к столу, взял пиалу и допил остывающий кокосовый бульон.
На наручном контроллере — тонкой полоске из темного титана — вспыхнул ровный фиолетовый диод. Защищенный протокол эшелонированной связи. Сигнал о том, что спецборт из Нижнего Аила приземлился на частном аэродроме в долине.
Арман Альбертович провел подушечкой пальца по сенсору, сбрасывая световой сигнал. Он знал, кто находится на борту этого самолета. Константин Николаевич. «Костя-Метрика». Человек из высшей государевой обоймы, который прошел путь от паркетного чиновника Администрации до главного архитектора того самого биометрического корсета, которым затянута сегодня вся страна.
Константин Николаевич летел на Кряж не ради хариуса и не ради пейзажей. Он летел проверять, как работают государственные субсидии, и подписывать финальный акт о передаче Синдикату следующего, самого дикого и сакрального массива гор — территории вокруг подножия Двуглавого Абсолюта.
И Ольшанский приготовил для своего высокого гостя из Администрации встречу, о деталях которой тот даже не догадывался. Это должна была быть не просто сделка. Это была тонкая, бескровная спецоперация по окончательному затягиванию петли на шее государственного контролера.
Ольшанский поставил пустую фарфоровую пиалу на кедровый стол, аккуратно вытер губы полотняной салфеткой и тихо ухмыльнулся своему отражению в темном стекле.
Желудок отозвался узким, привычно-острым уколом. Локальный продукт, вываренный в импортном жире, отторгался организмом. Но он допил. Боль была частью ритуала. Она подтверждала: то, что не должно было здесь оказаться, оказалось. По его воле. За его деньги. В его куполе.
За окном, в глубине черного таежного массива, суховато и громко треснула от тридцатиградусного мороза древесина векового кедра. Гора жила своей тяжелой, равнодушной жизнью, не подозревая, что в строгих кадастровых реестрах Первого Контура ее уже распилили на тридцать четыре приватных сектора.